Доброволец. На Великой войне  - Сергей Бутко

За последнюю неделю я все больше и больше начинаю походить на робота-электроника. Все, что меня окружает, сделалось каким-то блеклым, призрачным, неясным. Голод, нестерпимый зуд немытого тела, остервенелые вши, выстрелы, деревни, улицы, разговоры, лица, мельтешение, день, ночь, снова день, опять мельтешение. «Ничего не вижу, иду по приборам», – это про меня. Сознание сейчас напоминает микросхему, на которой записан пакет команд, неустанно выполняемых телом. И не знаю я, что это за команды…

В какой-то момент времени мне удается вырваться из авторежима. Все вокруг меня проясняется, становится более-менее понятным. Я вместе с Гойдой, Морозовым и Голенищевым иду следом за Орловым – мы только что вернулись из разведки. Перед глазами снежная поляна в лесу, ясная ночь, плывущая в облаках луна. Полк медленно выстраивается в походную колонну. Все команды подаются вполголоса. Посреди поляны полыхает костер охотничий бездымный. Должно быть, именно у такого вот костра грелись (то есть будут греться) партизаны Великой Отечественной. Сейчас из темной чащи к костру подойдет могучий, похожий на былинного Святогора-богатыря старик в овчинном тулупе и с ППШ^[56] в руках…

Нет. Это всего лишь наши офицеры. Подходят, греются, совсем не обращая внимания на суетящегося рядом доктора – тот перевязывает раненых и тихо ругается:

– Мы окружены, связи со штабом фронта нет, а жирный предатель Шульц вместе со всем лазаретом сбежал из Сувалок на поезде! Я остался, не сбежал, и что же?! Как теперь прикажете работать, когда даже для самой простейшей операции ни лекарств, ни инструментов нет?! Нужны условия, операционная! Но где все это взять, когда кругом лишь грязь, холод и болота?!

Доктора никто не слушает, все смотрят на Орлова. Наш главный разведчик сообщает, что дорога на Марков занята неприятелем и мы окружены уже с трех сторон. Исчерпывающая информация. Нужно прорываться. Полк снимается с места и идет дальше. Из леса слышна скупая винтовочная пальба.

Иду и я, снова видя перед глазами лишь туманную муть. Или бред, похожий на видения из прошлого. Я в предновогодней Москве. Красная площадь. Слева горит огнями ГУМ, а справа ледовая коробка, где под звуки музыки кружится Ольга, а рядом неловко и неуклюже пытаюсь кататься я, падая и смеясь вместе со Славиком и Дашкой. Надо же. Тогда мы еще были семьей. Большой, единой, счастливой семьей…

Тут все резко куда-то проваливается вместе со мной. Мгновенная, вездесущая чернота, и снова я выплываю из нее, как из омута, благодаря голосу Гойды:

– Ноги, ноги береги, Мишка. Орудия разворачиваются – колесами отдавит!

– Понял, – невнятно бормочу я, вновь оказываясь в царстве грез. На сей раз чудится прекрасная Венеция. Пытаюсь пробиться сквозь толпу в карнавальных масках. Одна из масок падает на землю, и я вижу перед собой Мишку Власова. Мальчишка хитро ухмыляется, бесцеремонно хватает меня за руку и тащит, тащит вперед к шикарному дворцу. Нет, это всего лишь неказистая хата фольварка со смешным названием Грушки. Но до названий ли мне сейчас, когда тот, кого я считал сгинувшим, растворенным, угасшим, нежданно-негаданно объявился вновь, резко перейдя в атаку. Это уже мой тактический просчет. Недооценили вы, Михаил Иванович, питерского мальчишку и теперь расплачиваетесь. Еще тогда, в декабре, в госпитале мальчишка, как видно, схитрил: отступил, затаился, притих, надолго прикинулся тенью, бесформенными остатками некогда единой души, терпеливо дождался подходящего момента времени. А теперь вернулся на «поле боя» и активно пытается отстоять свои законные права на владение «крепостью» под названием «тело Мишки Власова». Шпана. Настоящая шпана, любящая бить исподтишка. Но мы не лыком шиты и еще повоюем. Странное чувство: я как будто прикован наручниками к поручню в капитанской рубке небольшого корабля. За борт не выбросило, но у штурвала сейчас стоит другой, и этот другой прокладывает свой собственный курс, совершенно не считаясь с моим мнением. Мишка входит внутрь хаты. Холод и слякоть резко сменяются теплом, насквозь пропитанным густым духом, характерным для забитого людьми помещения. Сейчас тут идет совещание под председательством самого командира корпуса. Генерал Булгаков старается не выдавать эмоций, обсуждает с другими офицерами, как установить связь с Гродно, где сейчас находится штаб армии. Угадайте, кто вызвался эту связь наладить? Правильно – Мишка Власов. Активист хренов!

Мишка сноровисто щелкает каблуком перед командующим. Начинается разговор:

– Здорово, молодец!

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

– Ну что, берешься ты пробраться в Гродно?

– Так точно!

– А не боишься! Ночь, кругом немцы.

– Никак нет. Чего мне бояться? Надену все штатское. Когда буду проходить через немецкую линию, то стану реветь и скажу немцам, что родители потеряли меня и я иду их искать…

Вот такая стратегия у Мишки Власова созрела. Ну, только бы до сопляка добраться, за уши ухватить, а уж там…

Пока не получается ухватить. Я по-прежнему «прикован». А в это время детали предстоящего «рейда» уже обсуждены. Принято решение не давать Мишке письменных донесений, чтобы не подвести ребенка в случае обыска. Наконец звучат последние слова комполка:

– Ну, молодец. Если выполнишь задачу, получишь Георгиевский крест. С богом!

– Счастливо оставаться! – выпалил Мишка на прощание и направился к выходу. Слышу, как за спиной снова начинаются разговоры и споры – похоже, решение прорываться из окружения окончательно и обжалованию не подлежит. Вот только мне от этого решения ни горячо, ни холодно. Я вынужден тащиться за Мишкой в виде непонятного ментального придатка. Эдакого прыща на заднице, который кроме всего прочего теперь только видит, как Мишка Власов переодевается в штатское, беседует о чем-то с Гойдой и Орловым, прячет бебут в свои лохмотья. И ничего не слышу. Звук пропал, как в немом кино, в котором я стал невольным зрителем.